САМИЗДАТ (2).

В то время, когда Липа-Бешенная колесила по стране в любовных играх, семья голодала. Бабка-Марья стала зарабатывать извозом. Баба она была богатырская, бесстрастная, но и у нее от тех времен остались свои страхи. Работа доставалась ей только невыгодная и тяжелая, с мужиками она в конкуренцию за лучших седоков вступаться не решалась, большей частью ездила ночами и по бездорожью, а если брали днем и за хорошую цену - благодарила Бога за особую удачу. Однажды поднанял ее татарин: отвезти домой жену из больницы, цену предложил удвоенную, сказал, за осторожную езду. Она с готовностью схватилась за удачу. До больницы мчалась: боялась, перебьют заказ, или передумает татарин, сбавит цену. Но он сразу, у ворот больницы, заплатил вперед все деньги. Жену он вынес на руках, завернутую в тулуп. Марья кинулась на помощь, но он прикрикнул на нее: сиди на месте! Решила: мусульманин, мало ли какие у него причуды - может, христианскими руками, по ихнему закону, не полагается больную бабу трогать...

Татарин уложил тихую бабу на телегу, сам устроился с ней рядом. Марья села на облучок, и покатили. Дорога была дальняя, глухая, уже вечерело, когда добрались до мелкой речки, и совсем стемнело, пока отыскали переправу. Перед переправой мужик спешился, сказал, жена уснула, а деревня рядом, он, пожалуй, побыстрей до дома добежит, приготовит для болящей теплую постель. Показал сторону, куда ехать, растворился в лесе.

Марье в одиночестве справляться с бродом не хотелось; берег был крутой, размытый. Но сказать не смела: заплатил двойную, и - хозяин - барин! Стала аккуратненько спускаться, лошадь была смирная, и руку ее знала, как вдруг почувствовала: в спину упираются в нее словно холодные, голые стопы! Оглянулась: а из-под тулупа, в самом деле, давят на нее синие ножищи мертвеца!

Сначала бросила среди реки и мертвеца, и лошадь; и накричалась досыта от страха; повыла, пропоносилась, в прибрежных кустах, но - образумилась, очнулась. Хорошо, лошадь смирная не подвела, хотя лучше ее понимала, что везет: Марья вспомнила потом, что лошадь всю дорогу странно фыркала, да все оглядывалась на нее испуганным глазом.

Деревню быстро отыскала, татарин встретил ее на дороге, повинился: никто не взялся отвезти жену, когда говорил правду; а схоронить по своему закону он обязан в первые сутки...

Попросил, по-человечески, прощенья, и заплакал.

-Детей у тебя много? - пожалела Марья.

...Когда во время нэпа, у Марьи из-под кабака умыкнули воры ее старую лошаденку, и она взвыла от предвиденья голодной смерти, татарская деревня принесла свой взнос купцам, которые пустили шапку по кругу на спасение вдовьей семьи. Собрали тогда много, хватило и на лошадь, и на коровенку...

Марья прожила до восьмидесяти пяти лет. И я помню, как высокая, худая, несгорбленная, старуха, с коричневым, носатым лицом, сажала меня в самодельную тележку, и, тайком от дочерей, утаскивала к речке. Раздевала до трусов, купала в ясной, прохладной воде, растирала жесткими, корявыми руками. Иногда путала дорогу, забредала в лес. Ссаживала меня с тележки, усаживалась под первым, приглянувшимся ей деревом, и спокойно засыпала. Я, наигравшись рядом, пристраивалась к ее теплому боку, и, кажется, теперь, в самой глубине моих альвеол, еще живет густой и сладкий воздух летнего леса, вобравший запах трав, земли и ее увядающего, мирного и утешающего тела...

Умерла Марья легко, на теплой русской печке, в любви и власти, в подмосковном доме дочерей, оставшемся от умершего на войне, в чахотке, зятя.

Я была уверена, что я - ее убийца. Забралась привычно к ней на печку, принесла, припрятанные Кокой, для меня конфеты. Когда конфеты съели, послюнявила прозрачные обертки и приклеила их Марье на глаза. На большом коричневом ее лице они казались кружевами.

-Глядика-ка, дочка- маленькая мне глаза закрыла - прогудела Марья. - Знать, умирать пора, все понимает. Ну, что ж, пожалуй, и умру сегодня: пожила. Хватит.

И умерла.

Взрослые смерть приняли ее естественно: жалели, тосковали, но слезы проливали только при чужих: на похоронах и поминках. И не могли понять мое отчаянье.

Одна святая моя Кока догадалась.

Да что ты, дочка? Разве смерть кого-нибудь послушает? Зови, иль не зови - она сама, кого ей надо выбирает. И ты не плачь: она тебя любя, шутила!..

...Мне кажется, что надо быть особо согреваемой судьбой, чтобы иметь привычку размышлять о счастье, искать его, мечтать о нем, противопоставлять его душевному покою. Мне многого не надо: я всечасно помню, что счастьем для меня всегда было отсутствие страха перед жизнью, или забытье о нем. И чаще - забытье. В детстве это были дни, когда меня забирали в свой деревенский домик материны тетки. Домик был крохотный. Горница, разделенная тонкими перегородками на две маленькие светелки: спальню, где умещались две вдовьи кровати в белых накрахмаленных подзорах, с тканьевыми покрывалами, мягкими, пуховыми подушками под кружевными накидками; и зал, где над столом, застеленным нарядной, вышитой скатертью, висела большая, темноликая икона в золоченом окладе, где умещался маленький диванчик, на котором я могла устраиваться днем с игрушками, и этажерка с книгами. На подоконниках окон с двойными рамами, между которыми зимой лежали бугорочки ваты, усыпанные мелкими блестками битых елочных игрушек, стояли цветы; весной зимние рамы выставлялись, и если мне случалось быть там в этот день, то я встречала его праздником и принимала днем рожденья.

Дом был родной и теплый, в нем пахло чистыми сосновыми полами, свежестью, уютом, тишиной, за стенами его было надежно, в нем меня звали дочкой; и, обессиленная вечными скандалами, безлюбьем, здесь, обволакиваемая лаской и простой заботой, я обретала детскость и покой...

 

Цветов - ежедневно!

:))) Успехов - в pаботе! Погоды - пpиятной!

Любви - чистой, нежной и неоднокpатной!

Детей - pазнополых! Пальто - по фигуpе!

Соседей в купе - что не пьют и не куpят!

Волос - шелковистых! Зубов - белоснежных!

Мужей - состоятельных! Спонсоpов - нежных!

Любовников - умных! Супpугов - в законе!

Свекpовей - живущих в дpугом pегионе!

Hевесток - покоpных! Таpелок - помытых!

Мужей - не хpапящих и на ночь побpитых!

Коллег - не зацикленных только на бабах!

Вpагов - слабосильных! Вpагов - сильно слабых!

Чулок - без затяжек! Hи дня - без обновки!

Мужей - в очень длительной командиpовке!

Любви - обжигающей, как в сеpиале!

По пять сеpиалов - на каждом канале!

Романов - куpоpтных! Поpывов - безумных!

Соседей и снизу и свеpху - бесшумных!

Машин - иностpанных, но pуль чтобы слева!

Духов - от Диоpа! Цветов - ежедневно!

Hамеpений - pазных, но лучше сеpьезных!

Жилищ - пятикомнатных и пятизвездных!

Заслуженный отпуск - на пляжах и волнах!

Тpоллейбусов - вовpемя и неполных!

Билетов в автобусах - только счастливых!

Дpузей - не занудных! Подpуг - не pевнивых!

Стиpальных машин, пылесосов, комбайнов -

И функциональных, и стильных дизайнов.

Стpастей - изнуpительных! Тpудностей - кpатких!

Бpильянтов - не меньше, чем 40 каpатов!

И... кажется... что-то еще мы забыли...

А-а-а, ясно!

Любви!!!

И сеpвантов - без пыли!!!

И сбыться - мечте стать великой аpтисткой!!!

И Женского Дня - в год хотя бы pаз 300!!!

Мой цветок?

 

"Вы задумчивы, маркиза?

Вы больны?

- Ах, мой друг, одни капризы

От луны.

Я люблю вас с новой страстью

Вновь и вновь.

- Я давно не верю в счастье

И любовь.

Но вокруг нас бродят пары,

Влюблены.

- Это чары, только чары

От луны.

Я хочу иль их развеять 

Иль пропасть.

- Ах, Луи, как сладко верить

В вашу власть!

Но какой искать награды

Я бы мог?

- Боже! Всё, чего вам надо,

Мой цветок?

Если так, то всё готово,

Я нашёл.

Но должны сдержать вы слово.

- Хорошо!"

И помчали духи мрака

В вышину:

Сирано де Бержераком

На луну.

И рука его простёрла

Звонкий бич,

Чтоб схватить луну за горло

И избить.

Неправда

Мне сказали, что этого не было,

Мне сказали, что это мираж,

И хоть правды я вовсе не требовал -

Создавали ажиотаж.

Приходили в мою прихожую,

Не снимая грязных сапог,

Уверяли: тебя, пригожую,

Я и видеть и знать не мог!

Но кружил в горах белым соколом,

И я спал на твоей руке,

Заплетал цветы в твои локоны,

Омывался в горной реке.

Рукава твои вышиты золотом,

Серебром отливает твой взгляд,

Только память мою стальным молотом

От тебя избавить хотят.

Со мной рядом всё та же женщина,

Что была со мной много лет,

То слезами, то просто застенчиво

Просит верить, что тебя нет.

Открываю глаза и равнинами

Расстилается потолок,

И вопрос покрывает сединами:

"Неужели тебя знать не мог?"

... тепла, солнышка, улыбок, поцелуев, цветов и всякой прочей сопливой мерзости=) От ...

Вот и закончилась пятница...

Ничего особенного не произошло) Ну как всегда...)))

Весна дает о себе знать. Не хватает витаминов, внимания, любви, понимания, тепла, солнышка, улыбок, поцелуев, цветов и всякой прочей сопливой мерзости=) От которой становится так хорошо)

Хочется устроиться поудобнее на твоем плече и просто побыть с тобой!

Найти кусочек себя...

Я разлюблю тебя тогда

Я разлюблю тебя тогда

Я разлюблю тебя тогда,

Когда, взяв кисть, слепой художник

Глазниц сухие обода

Воспоминанием наполнит,

И нарисует звук листа,

Кружась летящего навстречу

Ко вкусу терпкого куста

Смородины недолговечной.

Я разлюблю тебя, когда

В воздушных замках разобьётся

Хрусталь полов и, как снега,

Печаль их на меня прольётся.

Тогда пройду , не раня ног,

По колким ножевым сугробам,

Что нанесло среди дорог.

В тот час меня забыть попробуй,

Слезой скатившись по щеке,

Упавшей на мои колени.

И капля крови на руке

Напомнит , что цветок осенний

Алел как ранняя звезда

В смородине чужого сада...

Я разлюблю тебя тогда,

Когда мне это будет надо.

 

57. Другая весна.

..и тогда Она купила всем цветы. Просто так. На небе ни облачка, а в голове шум.

Тогда все друг-друга любили. Взаправду. И цветы были на диво хороши.